Ольга (feline34) wrote,
Ольга
feline34

Воспоминания

Когда я была маленькая - болела очень часто и в возрастающей прогрессии. Неделя в детском саду - две недели дома. Две недели в детсаду - три недели дома. В конце-концов родителей перепугали до полусмерти угрозой развития астмы и меня начали на лето отправлять на юг, на все три месяца. Каждый раз меня отправляли с бабушкой - матерью со стороны моего папы.

Вообще бабушка Лида была удивительным человеком, понять до конца мне ее так и не удалось. Она - единственная, кто возился со мной постоянно. Именно ей сдавали меня родители на несколько дней. Помню ее квартиру, огромную кровать около стены, застеленную ковром. Еще один безразмерный ковер каких-то диких, буро-коричневых оттенков висел на стене. А на ковре - портрет бабушки, когда она была еще молодая. Красивая была женщина, но с таким холодом в глазах. Она клала спать меня у стенки и я скатывалась в ложбинку между стеной и кроватью - матрац был каким-то сферическим. Она научила разговаривать меня с боженькой и я, засыпая, молилась: "Дорогой боженька, вчера мне приснился плохой сон. Будь добреньким, пошли мне сегодня ночью в сон мультики про кота Леопольда." И ведь снились мультики.

Властная была - никто и пикнуть против нее не смел. Помню, когда приходили к ней в гости, она всегда жарила докторскую колбасу с макаронами, на первое наливала огромную тарелку щей. И попробуй не съесть. "Нельзя на тарелке силу свою оставлять", - звучал приговор.

Она вязала вечные и бесконечные половички и хваталки. Вязала не из пряжи - из разодранных на полоски старых вещей, которые находила на помойках. Вот такая тряпичница была.

Она всегда ненавидила мою маму. "Жидовская семейка". Об этом я уже узнала, когда бабушке удалось-таки развести своего сына - моего отца с мамой. Но это случилось, когда я уже была подростком. Я так и не смогла ей этого простить. Но в детстве бабушка была важной фигурой. Я ее любила.

Моя мама начинала собирать мой чемодан за несколько дней. Я до сих пор помню этот коричневый, фанерный чемодан, обитый кожзаменителем. На боку был наклеен наш домашний адрес, а на внутренней стороне крышки приклеивался список с моими вещами, выданными мне на время отпуска. На диване росли стопочки трусиков и маечек, легких юбченок и платьицев, в ряд выстраивались сандалики, шлепки и обязательные резиновые сапоги-на-всякий-случай.

Настал день отъезда, моего первого в жизни путешествия. Лишь на перроне, стоя у вагона, я сообразила, что мы с бабушкой уезжаем, а родители остаются. Я ощутила себя почти взрослой, самостоятельной. Бабушка, стоящая рядом в расчет не бралась. Объявили посадку, все суетливо загрузились в вагон, толкаясь в тамбуре, мешая друг другу пройти. Никогда так и не пришло осознание феномена под названием: "толкучка" в любом месте. Ведь до отправки поезда было еще очень много времени и люди могли спокойно один за другим пройти в вагон. Так нет, толпа ломанулась осаждать вагон так, как будто он уже отправился в путь. В этой куче мале нашли наконец купе. Было решено, что бабушка будет спать сверху, а я - снизу. Нижняя полка поднималась и в нишу укладывался багаж, лежали свернутые матрацы, как спящие улитки. Из радио под потолком орала бравурная музыка. Наконец объявили об отходе поезда и родители, в последний раз потискав меня и обцеловав все личико покинули вагон... Не прошло и минуты, как их лица появились с наружной стороны окна. Все попытки открыть окно не увенчались успехом, поэтому пришлось общаться с родителями "руками и ногами".

Вдруг поезд дернулся, поднатужившись, сдвинув массу вагонов с места, дернул еще раз, и стал медленно отплывать от перрона. Мне казалось, что стоим именно мы, а перрон двигается. Родители смешно семенили около окна, маша руками и посылая воздушные поцелуи. Но вот они начали отставать, потом остановились совсем, глядя вслед. Поезд набирал ход. В черте города он двигался медленно, но я, прилипшая к окну, ничего не замечала. Меня завораживало чудо техники, позволяющее удобно сидя на одном месте, видеть жизнь со стороны. Взрослые возились в купе, устраивая себе временное гнездо. Пришла толстая, жизнерадостная проводница, забрала билеты, сложив их и убрав в специальный планшет с множеством кармашков. Потом принесла белье. Белье было старое, с расплывшимися фиолетовыми печатями, местами порванное, но свежее и накрахмаленное. Тем временем поезд выбрался за черту города и увеличил скорость.

Я забралась на верхнюю полку, там оказалось так здорово, что я через пять минут умолила бабушку, чтобы она позволила остаться наверху. Полка была просто отдельным царством, в котором была только я и проплывающие мимо пейзажи. Деревни, поля с работающими тракторами, маленькие станции. Так здорово было лежать на животе, подперев голову подушкой и думать, что ехать на поезде - это самое романтическое приключение в жизни.

В поезде можно было пить чай из граненых стаканов с металлическими подстаканниками. Причудливая вязь последних вызывала тихий восторг. Чай отдавал соломой, но приправленный двумя брикетиками фирменного железнодорожного сахара, обернутого в голубую бумажку, становился похожим на домашний. Наступало время обеда и бабушка начинала шуршать в котомке, доставая на стол нехитрые, но вкусные домашнести. Неизменной и монументальной основой трапез в поезде была жареная курица. Сначала ее "доставали", т.е. покупали. Потом мама определяла ее на "профпригодность". У меня была своя градация профпригодности курицы к жарке. Если домой приносили курицу, у которой были и ноги с коготками и жалобно вывернутая шея с головой и глазами, полуприкрытыми веками - то эта курица однозначно была уготовлена в суп. Жевать это создание даже после многих часов варки можно было как резину. Другая категория кур, подходящих под жарку, не имела ни головы, ни ног, и была упакована в полиэтилен. Внутри такой курицы обычно находился пакетик, в котором лежали разные вкусности, которые тоже можно было жарить. Деликатес назывался "Болгарские куры". Потом курицу жарили, затем заворачивали в газету, пакет и как апофеоз, в белое вафельное полотенце, чтобы как можно дольше сохранить тепло и несравненный аромат жареного пернатого. Разросшийся в размерах предмет бережно укладывали в авоську. Еще в ходу были яички вареные, черный, нарезанный крупными ломтями хлеб, соленые огурцы с помидорами. Соль, такая крупная, зернистая была тоже бережно завернута в газетный кулечек. Нет и не было ничего слаще таких обедов.

На полустанках бабушки в платочках продавали нехитрую домашнюю снедь. Соленые огурчики из боченков, опутанные веточками петрушки и так упоительно хрустящие на зубах, нежное, просвечивающее на солнце сало с розовыми прожилками мяса, кульки жареных, небесно вкусных семечек по 10 копеек за кулек, щедро насыпаемых мозолистой, работящей рукой. Я при жизни попала в рай. Вечером бабушка заботливо уложила меня спать. Одеяло было обязательным порядком подоткнуто под матрац, чтобы ребенок не дай Бог не свалился во сне. Мне не хотела спать - хотелось всю ночь слушать стук колес. "тудум-тудум... тудум-тудум".

А на следующее утро случилось чудо. Я открыла глаза, и увидела - море... Сначала невозможно даже было различить, где же горизонт, настолько все было ярко, лазурно-сине. А потом увидела и задохнулась. Море было таким огромным, что его практически невозможно было охватить глазом, морской берег, с причудливым нагромождением камней, редкие пляжники, распластанные на камнях. И покой, и солнце, ласково светившее сквозь пыльное окно купе. Путешествие в поезде подходило к концу, а значит, начинались главные приключения.
Tags: Жизненные зарисовки
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 56 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →