October 13th, 2009

Зима

Обо всем по чуть-чуть

1. У меня при прочтении ленты куда-то пропали картинки любого вида. Если раньше я их видела, то теперь вместо фотографий вижу типа маленькой книжечки с цветочком внутри. При нажатии на этот цветочек я попадаю уже на изображение самой фотографии. Раздражает, да-с. Есть у кого-нибудь идеи, как с этим безобразием бороться?

2. БА уже ходит сам. Правда все еще с двумя костылями, но сам. Одна тяжесть снята с моих плеч. Медленно, но верно перестает болеть позвоночник и мышцы спины. Позитив.

3. Ко мне на несколько дней приехала мама. А мы ей не говорили, что у нас собаки. Мелкий Сашка правда проболтался, но она ему не поверила. Смешно, я - взрослая тетка со своей семьей, а боялась маме сказать. Короче, приехала она. Стоим у двери в дом, курим. Дверь у нас стеклянная, непрозрачная. А собыки-то меня чувствуют, прижались носами с внутренней стороны двери. Я стою спиной к двери, а мама - лицом. Вдруг я вижу, как у мамы начинает вытягиваться лицо и увеличиваться глаза.
- Это чтоооооо? - тянет она. Я оборачиваюсь.
- Как что, - говорю. - Собачка. - После долгой паузы - Две. Тебе ж Сашка говорил.
После еще дольшей паузы - мама:
- Нет, я всегда знала, что у меня дочь сумасшедшая, но чтобы настолько!

4. Вчера на работе рыдала практически крокодильими слезами. Надо было новой стрельчихе паспорт выправить. Беру ее анкету и тихо съезжаю с кресла, прочитав фамилию барышни: "К танку". Причем в девичестве фамилия барышни была "К", а потом она вышла замуж за мол.чела с фамилией "Танк". Ребята оказались с чувством юмора и соединили их. Zum Panzer. К танку, господа, к танку!

5. Пишу очередную жизненную зарисовку. Она одна из самых сложных и тяжелых для меня, но жизненно-важных. А потом за продолжение о Симон возьмусь, обещаю.
Зима

Незаконченная жизнь

Моя мама дружила с Галей со школьной скамьи. Они уже закончили школу и поступили кто-куда и казалось, что дружба крепка, как железо. Но жизнь, по глупому недоразумению развела их в разные стороны. Обеим казалось, что виновата другая, и они прекратили общаться - как отрезали.

Но потом судьба свела их снова, когда у обеих уже были дети. Мне было около трех лет, а Игорь был еще младенцем, месяцев семи. Свела, чтобы я когда-то смогла написать об Игорьке, который родился для того, чтобы умереть от любви. В возрасте семнадцати лет. Умереть глупо, страшно, романтично, безумно - умереть так, как он умел жить - в полный рост.

На черно-белой фотографии застыл в старомодной коляске смешной карапуз в остроконечной шапочке и, широко раскрыв глаза смотрит на меня, а я стою, держась за край коляски и опустив голову на кулачки, смотрю на него. На следующей фотографии тот же самый карапуз сидит на ватиновом одеяле, а я на корточках рядом с ним. Карапуз ухватил меня ручкой за ресницы, у меня смешно скорчена рожица, но я не плачу. Эти две фотографии и еще одна, увеличенная для надгробия - все, что осталось у меня от самого романтичного друга моей молодости. Да еще маленькая записочка, которую он написал мне на французском языке. Полуистлевший листочек, с бахромой на сгибах и полувыцветшими словами. Не сохранилась ни песня, ни музыка, которые он написал для меня. Но осталась могила на домодедовском кладбище. И это не мало, совсем не мало. Это - очень много. Collapse )